Darth Legas
Гроза Форума
- Регистрация
- 18 Апр 2009
- Сообщения
- 5,577
В моём предыдущем посте о магии Толкина я утверждал, что в Средиземье слова составляют настоящую магию, и иллюстрировал это утверждение, проанализировав противостояние Гэндальфа и Гримы Червеуста как схватку двух советников.
Но в заключительных словах я определил различные песни, предшествующие молчанию Червеуста, как «настоящую магию» в этой схватке. Так вот, я немного погорячился.
Совет и песня – это примеры магических слов, но это не одно и то же. Во «Властелине Колец» мы находим аллюзии на советы великих сил. Вспомните, к примеру, Белый Совет, изгнавший Саурона из Темнолесья. Или Совет Эльронда, о котором шла речь во сне Фарамира и Боромира.
И будут собраны советы
Сильнее чар Моргульских
А ещё мы видим действие чар, когда наши Хоббиты очарованы историей или песней, спетой кем-либо из обитателей Волшебной страны. Вспомните, например, как Хоббиты слушают истории Тома Бомбадила:
Хоббиты тихонько сидели перед ним, очарованные: казалось, что словно подчиняясь силе его слов, стих ветер, рассеялись тучи, завершился день, с востока и запада надвинулась темнота, и всё небо наполнилось сиянием белых звёзд.
Или как Фродо слушал эльфийское пение в Каминном Зале Ривенделла:
…мелодия и вплетавшиеся в неё слова на эльфийском языке… зачаровали его… Казалось, что слова вот-вот обретут форму, и видения дальних земель и прекрасных вещей, которые он и представить не мог, открылись перед ним… Это очарование всё больше и больше походило на сон, и вот он почувствовал, что бесконечная сияющая золотом и серебром река течёт над ним…
Итак, в Средиземье два вида магических слов: во-первых, это совет, а во-вторых, это песня или история. Но как они соотносятся? Ответ прост, хотя он открывает путь к весьма запутанной паутине.
История и совет отличаются друг от друга по временно́му положению и (что следует) по результату или цели.
Во «Властелине Колец» истории и песни почти всегда рассказывают о прошлом. Из уст людей мы слышим то, что сейчас называется «устной историей»; а то, что поют или рассказывают обитатели Волшебной Страны, часто представляет собой их личные воспоминания. Эльфы, которых Хоббиты встречают в лесах Шира, «всё ещё помнят» Эльберет Гилтониэль, о которой поют. Бомбадил фактически преподносит Хоббитам урок местной истории, возвращаясь к дням до дней и вспоминая их.
Совет также обращается к прошлому, но для того, чтобы действовать в настоящем и таким образом влиять на будущее.
Толкин настаивает на том, что совет имеет отношение к прошлому, и это удивляет. Однако основную часть Совета Эльронда занимают длинные и подробные истории, которые рассказывает, прежде всего, сам Эльронд, вспоминая далёкое прошлое Средиземья; а Бильбо, описывая своё приключение, не упускает ни единой загадки.
Заметьте, что здесь нет и намёка на то, что эти рассказы о прошлом очаровывают членов Совета. Ключевое отличие, похоже, состоит в цели слов. Песни и истории – это произведения искусства, созданные лишь для того, чтобы существовать самим по себе. Совет обращается к истории, но делает это с определённой целью – совершить настоящее действие таким образом, чтобы лучше сформировать будущее.
Мы можем дополнить этот анализ двумя заметками, которые Толкин опубликовал в «Неоконченных Сказаниях» (512-3). Обе заметки касаются эльфийского имени Гэндальфа – Олорин, которое Толкин выводил из слов olo-s и olor.
olo-s: видение, «фантазия»: общеэльфийское название «порождения ума», которое фактически не существует в Эа, но Эльдар с помощью искусства (Karme) способны сделать его видимым и ощущаемым.
Olor представляет собой что-то подобное. Это «ясное видение в уме вещей, которые физически не присутствуют в поле зрения». Это слово обычно переводят как «сон», сообщает Толкин, имея в виду сны не смертных людей, а сны Эльфов, состоящие из «живого содержания их памяти или их воображения».
Кристофер Толкин связывает эти заметки с фрагментами «Сильмариллиона» (20-4), где про Гэндальфа сказано, что когда он был Олорином и жил в Валиноре, он был «советником Ирмо»; что он пробуждал у Эльфов мысли «о прекрасных вещах, которых ещё не было, но их можно было сделать для украшения Арды»; что в более поздние дни все, «кто слушал его, пробуждались от отчаяния и отгоняли от себя наваждения тьмы».
Эти заметки согласуются с нашей идеей что совет, в противоположность (волшебной) истории, обращается к памяти (истории), но для того, чтобы отобразить то, что проходит. Эльфийское «воображение» - очевидно, то, что преобразует историю в видение того, что могло бы быть.
Однако все эти пояснения также могут увести нас в сторону. Причина состоит в том, что заключённая в этих заметках идея совета, связанная с эльфийским именем Гэндальфа, соответствует тому определению истории, или, по крайней мере, волшебной истории, которое Толкин дал в своём знаменитом эссе «О волшебных сказках».
В эссе «О волшебных сказках» вводится понятие фантазии, определённое как человеческое искусство рассказывания историй, что навевает мысли об эльфийском умении зачаровывать. Фантазия проявляется, когда люди используют фантастические средства языка, чтобы представить миры, которых не существует. Такое сотворение, однако, вовлекает элементы, происходившие некогда в истории, но помещённые в «Котёл Историй»; под этим Толкин подразумевает, что их отделили от исходного исторического контекста и соединили с другими элементами. В таком «Котле» выплавляются волшебные сказки.
Итак, мы имеем несовпадение категорий.
С точки зрения смертного:
воображение + история = (человеческая) фантазия = волшебная сказка.
С точки зрения Эльфа:
воображение + история = (эльфийская) фантазия = совет.
И более того, человеческая фантазия (история + воображение) приближается к эльфийскому умению зачаровывать (только история).За этим очевидным несовпадением стоят, я думаю, два отличия Эльфов от Людей, связанные с их соответствующими особенностями.
Эльфы бессмертны, а Люди нет. Это оказывает существенное влияние на их восприятие и воспоминания прошлого. Эльфы помнят свою историю, и поэтому их воспоминания надёжны. Люди умирают, и деяния умерших забываются, или упоминаются по-разному в разных преданиях, или приукрашиваются и превращаются в миф (попадают в «Котёл»).
Это означает, что при формировании коллективной человеческой памяти работает воображение, и это приводит к добавлению рассказов о многих вещах, которые фактически никогда не происходили (не всегда легко разграничить человеческую историю и человеческую волшебную сказку). Зыбкая трясина коллективной человеческой памяти заметно отличается от эльфийских рассказов и песен во «Властелине Колец», которые просто рассказывают о событиях так, как они происходили, и часто это делают прямые свидетели этих событий. Как писал Толкин в одном письме от 1956 г.: «Вряд ли во «Властелине Колец» есть упоминания о вещах, которых вообще не существовало» (письмо №180).
Второе отличие, разумеется, связанное с первым, состоит в том, что воображение (а также мечты и прочие результаты фантазии) Эльфов кажется довольно ограниченным. И Люди, и Эльфы используют воображение, чтобы сформировать видения различных вариантов будущего (обширный раздел современной экономики посвящён описанию того, как люди это делают). Но человеческое воображение позволяет, кроме того, описать и невозможные состояния мира.
Именно это «невозможное» воображение Толкин выделяет как причину появления волшебных сказок.
Человеческий разум… видит не только зелёную траву, отделяя её от остальных вещей… но понимает, что она зелёная, и является травой… Разум, размышляющий о лёгком и тяжёлом, сером и жёлтом, неподвижном и быстром, также представляет себе магию, что сделает тяжёлые предметы лёгкими и способными летать, превратит серый свинец в жёлтое золото, а недвижный камень – в текущую воду.
Похоже, что Эльфы не используют эту возможность фантазии, они, так сказать, более прозаичные и приземлённые.
Я подозреваю, что эти два отличия на самом деле – две стороны одной медали. Эльфы бессмертны, а их память крепка и хранит давние события. Люди смертны, а их память меркнет, теряется или путается; но они восполняют этот недостаток своим могучим воображением, которое не только украшает воспоминания их прошлого, но и создаёт невозможные «иные миры».
Мы подобрались к весьма запутанной паутине, и многое ещё надо сказать, прежде чем мы добьёмся какого-то прояснения. В будущем я надеюсь обсудить моральное измерение идей Толкина, которое прояснит, почему он считает совет выше чарующих историй, а также что происходит, когда Саруман путает эти две вещи (то есть, предлагает чары под видом совета). Также будет интересно рассмотреть описание природы Ривенделла, которая в основном связана с советом, и природы Лотлориэна, которая воплощает эльфийские чары.
Но сейчас я хочу кратко остановиться на упомянутых выше моментах зачаровывания, когда все или один из Хоббитов попадают действие магии песен в доме Тома Бомбадила или в Каминном Зале Ривенделла, и их сознание переходит в состояние, подобное сну.В эссе «О волшебных сказках» Толкин анализирует такой опыт на примере смертного, который присутствует на «Волшебной драме».
Если вы присутствуете на Волшебной драме, вы сами находитесь или думаете, что находитесь телесно в этом Вторичном Мире. Это ощущение очень похоже на Сновидение и (похоже) иногда (у людей) смешивается с ним.
Но Толкин предостерегает, что знание того «тревожащего факта», что вы попали под действие чар, может ускользнуть от вашего понимания:
Вы введены в заблуждение; является ли это умыслом Эльфов (всегда или иногда) – это другой вопрос. Они, в любом случае, не заблуждаются сами. Для них это форма Искусства…
Здесь подчёркивается волшебное искусство Эльфов и опасности Волшебной Страны, подстерегающие неосмотрительного смертного путника. Но на это можно посмотреть и с другой точки зрения.
Наверняка Волшебная драма поражает воображение невинного человека-наблюдателя, который совершенно точно и представить не мог того, что он сейчас слышит и видит. Зато он получил доступ к этому иному миру, и сделал это с помощью именно того свойства воображения, что заставило его рисковать.
По этой же причине Волшебная драма не вводит в заблуждение Эльфов, потому что они способны представить лишь «реальную драму», составленную из событий их собственной истории – их воображение, грубо говоря, слишком ограничено, чтобы воспринимать воображаемый мир.
Итак, наши Хоббиты попадают под чары песен Бомбадила и эльфийских менестрелей Ривенделла не потому, что их умственные способности хуже, чем у обитателей Волшебной страны, выступающих перед ними и создающих чары вокруг них, а потому, что, по крайней мере, в некотором отношении у Хоббитов эти способности развиты гораздо лучше.
Автор статьи: Саймон Дж. Кук (YeMachine)
Перевод: Elenven
