Боромир, страх и жалость Фродо.

[Darth Legas]

Изучая Голлума как ключевого персонажа в «Укрощении Смеагола» (TT), я стал активно задаваться вопросом: отчего Фродо проявляет к нему сострадание, коли образ последнего, представленный в первых трёх книгах «Властелина Колец», предстаёт в весьма и весьма негативном свете, является чем-то тёмным и даже жутким? Ведь и сам рассказчик, сиречь Фродо, прививает читателю одни лишь страх да отвращение относительно Голлума, но, столкнувшись с оным, испытывает к нему жалость и сострадание, что, быть может, и верно с нравственной точки зрения, но в корне неправильно, и даже опасно, на деле.

Почему бы нам не рассмотреть данное явление более пристально:

Плачевный конец ожидал бы Сэма, будь он один. Но Фродо, подавшись вперёд, высвободил из ножен Жало; он схватил Голлума за его редкие, жиденькие волосы, оттягивая назад голову оного и вынуждая его вытянуть свою длинную шею, устремив пышущий злобой взор в небо.

- Убери руки, Голлум! – промолвил он – Это Жало, и ты уже видел его доселе. Убери руки, иначе на этот раз ты его ещё и почувствуешь –  я перережу тебе глотку.

Отступив, Голлум распластался по земле, аки мокрая верёвка. Сэм же поднялся на ноги, ощупывая плечо; взгляд его исполнился лютой ярости, но жалкий вид недруга, пресмыкающегося и стонущего, удержал его от мщения.

- Не причиняйте нам вреда! Не дай им навредить нам, прелесть! Они ведь не навредят нам, верно? Милые, добрые хоббитсы не причинят нам вреда. Но ведь они напали на нас, подобно котам нападающим на несчастных мышей, хоть мы и не замышляли ничего дурного. О! как мы одиноки, голм. Мы будем добры к ним, очень добры, если и они будут добры к нам. Мы будем, да, да-с.

- Так как же нам поступить с ним? – вопросил Сэм. – Предлагаю связать его, чтобы он не увязался за нами снова.

- Но это убьёт нас, убьёт! – проскулил Голлум. – Злобные мелкие хоббитсы, они хотят связать нас и бросить на произвол судьбы в этой холодной и чёрствой земле, голм, голм. - Он был готов разреветься.

- Нет, - молвил Фродо – коли собрались убивать, то следовало убить его сразу. Но мы не можем этого сделать, не при таком раскладе. Несчастный! Ведь он и вреда-то нам не причинил.

- Так ли уж не причинил! – проворчал Сэм, потирая плечо. – Но ведь собирался, да и по-прежнему собирается, вы уж поверьте. Уверен, он замыслил перерезать нам глотки во сне.

- Быть может, так оно и есть, - отвечал Фродо, - но намереваться и делать – вещи разные.

Застыв, он предался размышлениям. Стенания Голлума прекратились, хоть он и продолжал лежать, не поднимаясь. Сэм, не отводя пристального и недоброго взгляда от недруга, стоял подле него.

И Фродо почудилось, будто голоса из далёко прошлого, - отдалённые, но отчётливые, - донеслись до его слуха:

- Какая жалость, что Бильбо не заколол эту тварь, покуда была возможность!

- Жалость? Ведь именно Жалость и связала ему руки. Жалость и Сострадание: не убивать без нужды.

- Мне ничуть не жаль Голлума. Он заслужил смерти. 

- Заслужил смерти! Так оно и есть. Многие из живущих заслужили смерти, равно как и многие из умерших – жизни. В твоих ли силах возродить их? Так не спеши же осуждать на смерть во имя справедливости, опасаясь за свою собственную шкуру. Даже мудрым не дано предопределить всё до последней мелочи.

- Что ж, - произнёс он, опуская меч – хоть я и терзаем опасениями, впредь я не трону уродца, но пощажу.

Сэм изумлённо глядел на своего хозяина, который, казалось бы, обращался к третьему, незримому лицу, к тому, кого там и не было вовсе. Голлум поднял голову.

- Да-с, мы несчастны, прелесть. - простонал он – Какая му́ка! Какая жалость! Но милые хоббиты не убьют нас. Добренькие хоббиты.

- Не убьём, - ответил Фродо – но и не отпустим. Ты полон злобы и вероломства, Голлум. За тобой нужен глаз да глаз, посему тебе придётся пойти с нами и, по возможности,  оказать нам помощь – за добро принято платить той же монетой.

- Да-с, конечно! – пробормотал Голлум, усаживаясь, - Добрые хоббиты! Мы пойдём с ними. Во тьме мы отыщем для них безопасные тропы, да, да! Но куда же держат они путь через эту холодную и чёрствую землю? Нам любопытно, да, да, мы хотим знать!

Он воздел голову, обращая на них взор мертвенно-бледных глаз, в котором по-прежнему слабо теплились коварство и ярость.

Скрипя зубами, Сэм скорчил хмурую и недовольную гримасу; подобное поведение хозяина настораживало его, но расспросы и споры по этому поводу казались ему тщетой. Тем не менее, ответ Фродо немало его удивил.

(TT 4.I.614-15,)

Следует обратить внимание на то, что книжный Фродо не испытывает особого доверия к Голлуму, как то нам показывают фильмы Питера Джексона. Да, он сострадает, и да, не желает ему зла (4.II.622-23), и, быть может, за неимением иного выбора, даже полагается на него (4.I.618; III.640; cf. II.624), однако не даёт Голлуму себя одурачить. Фродо проявляет это недоверие на протяжении всего их совместного пути, - от самой встречи с Голлумом у подножия Эмин Муиль и до расставания в Логове Шелоб, - он неоднократно указывает на осознание им опасности, которую представляет собой Голлум, и что клятва Прелестью, до поры сдерживающая его от осуществления своих злых намерений, недолговечна (4.II.623-24; III.640-41; VIII.713-14), хоть Фродо и прибегнет к ней дважды, чтобы усмирить и вновь подчинить Голлума. (4.III.640-41; VI.687)

Сто́ит также отметить, что, встретив Голлума впервые, Фродо поступил в точности так, как некогда сказал Гэндальфу: не колеблясь, он выскочил вперёд и достал из ножен Жало, направив клинок на Голлума и обещая перерезать тому глотку. Отказывая Голлуму в сострадании в Тени Прошлого, и осуждая того на смерть, Фродо предстаёт читателю твёрдым и решительным, равно как и в данной ситуации; однако, будь оно действительно так, он бы, не мешкая, убил Голлума. Вероятно, Фродо осознал всю разницу между устным вынесением смертного приговора во имя чьей бы то ни было защиты, и его действительным осуществлением, выпавшим на его же долю. Однако, не сто́ит забывать и о других факторах, повлиявших на решение Фродо.

В тот судьбоносный миг, когда жизнь Сэма висит на волоске, Фродо не просто не убивает Голлума либо угрожает ему расправой, но лишь возрождает его воспоминания о Жале, говоря, что тому уже доводилось видеть этот клинок у Бильбо, проявившего к нему милосердие. Впоследствии, Фродо, к великому неудовольствию Сэма, заявляет, что они не могут убить Голлума «при таком раскладе», что «он и вреда-то нам не причинил» и что не следует принимать во внимание его «намерения». И это также походит на терзания Бильбо, некогда испытанные им при встрече с Голлумом:

Бильбо затаил дыхание, сдерживая себя. Отчаяние овладело им. Он должен, обязан убраться отсюда, найти выход из этой жуткой темноты, покуда в нём ещё теплятся силы. Он должен бороться. Ему следует пронзить мерзкую тварь своим мечом, ослепить её, убить. Ведь она намеревалась убить его. Нет, так будет нечестно, ведь он невидим, а у Голлума и меча-то нет. Ведь он даже не грозился убить его, да и не пытался покамест. И он был жалок, одинок, потерян. Внезапно, в сердце Бильбо зародилось осознание, разбавленное ужасом, и жуткие картины родились в его воображении: бессчётные, мрачные дни, лишённые какого-либо проблеска надежды на лучшее, твёрдый камень, холодная рыба, пресмыкание и шёпот. Его передёрнуло. Но уже в следующий миг, будто обнаружив в себе новые силы и осмелев, он прыгнул.

(The Hobbit, 97, места, помеченные жирным начертанием, выделены автором данной статьи)

Оказавшись в этой ситуации, Фродо определённо обращает свои мысли к Бильбо, углядывая параллели меж его и своим случаем даже прежде, чем беседа с Гэндальфом возрождается в его памяти. К тому же, кажется, будто Фродо сам пробудил эти воспоминания, отвечая Сэму теми же словами, что некогда и Гэндальф ему самому. Ответив: «Быть может, так оно и есть» на слова Сэма относительно намерений Голлума, Фродо невольно установил параллель с этой же фразой, сказанной ему Гэндальфом во время того давнего разговора в ответ на вопрос о наказании для Голлума. Именно в этот миг Фродо и вспоминает свою беседу с магом, беседу, затронувшую Бильбо, Голлума и Кольцо в равной степени. Тем не менее, слова Гэндальфа звучат неточно в памяти Хоббита.

- Какая жалость, что Бильбо не расправился с этой тварью, покуда была возможность!

- Жалость, говоришь? Ведь именно Жалость и удержала его тогда. Жалость и Сострадание: не убивать без нужды. И за это, Фродо, он был вознаграждён сполна. Зло не причинило ему большого вреда, а попытка побега увенчалась успехом именно благодаря проявленной им Жалости при первом соприкосновении с Кольцом.

- Прости, – извинился Фродо, - Но я напуган; и мне вовсе не жаль Голлума.

- Видел бы ты его, – перебил Гэндальф.

- Нет, мне этого не хочется,  – ответил Фродо, - Мне не понять тебя. Неужто он снискал пощады у тебя и Эльфов после всего, что натворил? Ведь он враг, и ничем не отличается от тех же Орков. Он заслужил смерть.

- Заслужил! Так оно и есть. Многие из живущих заслужили смерти, равно как и многие из умерших – жизни. В твоих ли силах возродить их? Так не спеши же осуждать на смерть. Даже мудрым не дано предопределить всё до последней мелочи.

(FR 1.II.59)

Несовпадение содержания разговора из воспоминаний Фродо и разговора, имевшего место быть, вовсе не кажется чем-то удивительным. Разговор, возродившийся в памяти Хоббита неточен и неполон; одни скажут, что это – явление вполне естественное, ибо память своевольна в выборе воспоминаний, подлежащих запоминанию либо забвению; другие же, подобно Кристоферу Толкину, скажут, что состоявшийся разговор и воспоминание о нём «отличны формулировкой совершенно ненамеренно» (HoME VIII 97) Так, исходя из предположений и догадок, приведённых выше, можно решить, что это несовпадение непроизвольно, но никак не наоборот.

Однако, я бы поспорил. Порождённое разумом Фродо, «опасаясь за свою собственную шкуру» являет собой немаловажное дополнение к словам Гэндальфа о «заслуженности» либо «незаслуженности» Жалости, Справедливости, Жизни и Смерти. Так, желая оправдать свою позицию, Фродо приводит свой страх, как одну из её причин, однако Гэндальф не обращает на него внимания, но тем не менее Хоббит, вспоминая разговор, вкладывает вышеприведённую фразу в уста мага, как бы озвучивая мысль оного.

Тем не менее, в своих соприкосновениях с Голлумом, Фродо напрочь обделяет его жалостью, проявляя к нему лишь страх и отвращение. Более того, заметив Голлума во тьме у берегов Андуина, Фродо также вынимает Жало из ножен, и лишь после оповещает Арагорна, - для которого новость вовсе и не была новостью, - об их тайном преследователе. (FR 2.IX.384). А так как факт поимки Голлума Арагорном и довольно-таки грубого обращения с пойманным (FR 2.II.253) был известен Фродо, его бы ничуть не удивила повторная поимка Голлума Странником.

Так что же изменилось? Дело ли в жалком виде Голлума, о чём Фродо открыто заявляет? Или, быть может, дело в контрасте между тем Фродо из Бэг Энда и нынешним Фродо, претерпевшим мучения, причинённые ему злом, и познавшим всю губительную мощь Кольца, хранимого им? Не стоит отметать в сторону и эти догадки. Действительно, Голлум вызывает мало расположения к своей особе; что же до Фродо – он и впрямь открыл для себя многое о Кольце. Тем не менее, между встречей Голлума и Фродо у берегов Андуина, и сценой у Эмин Муиль, где последний угрожает Голлуму Жалом, происходит нечто, что проливает свет на внезапное изменение отношения Фродо к Голлуму, равно как и на причину лжевоспоминания о всплывшем из ниоткуда: «опасаясь за свою собственную шкуру». Давайте же копнём глубже и подвергнем более пристальному рассмотрению следующий отрывок:

Сердце Леголаса обращалось к летним ночам и прогалине меж буковых деревьев, осиянной звёздным серебром; Гимли, мысленно перебирая золото, рассуждал, достойно ли оно стать ларцом для дорогого его сердцу дара Владычицы. Мерри и Пиппину, примостившимся посередине лодки, было слегка не по себе: Боромир, будто удручённый и обеспокоенный чем-то, то и дело бормотал что-то себе под нос, покусывая  порой ногти и, время от времени хватаясь за вёсла, направлял свою лодку к лодке Арагорна. Но вот Пиппин, устроившийся на носу, поглядывая назад, уловил странный блеск в глазах Боромира, не отрывавшего своего взгляда от Фродо. Сэм же усёк для себя, что, хоть лодки и не так опасны, как его уверяли в том с детства, они очень и очень неудобны, - неудобнее, чем ему представлялось. Измученному, ему оставалась лишь одна утеха – съёжившись, провожать взглядом земли, проползающие мимо, да глядеть на сероцветную воду по оба борта. Ведь его и к вёслам-то не подпускали.

(FR 2.IX382)

О, как прекрасен этот абзац, и как подробно описание! - от героя к герою, от лодки к лодке; от Леголаса, погружённого в светлые грёзы, к Гимли, упивающемуся благородными и нежными думами, и, наконец, к Мерри и Пиппину, предстающим нам в совершенно неожиданном виде: взволнованными странным и даже устрашающим поведением Боромира. Новое предложение рождает новую деталь, и вот мы зрим взгляд, обращённый Боромиром на Фродо, приютившегося вместе с Сэмом и Арагорном в лодке, плывущей впереди. Но вдруг, в самый момент, когда всё наше внимание приковано к Фродо, мы, нежданно для себя же самих, обращаем его к Сэму – стеснённому, несчастному и обделённому доверием. Отвлечённые от опасности, представляемой Боромиром, мы переносимся к Сэму, но лишь затем, чтобы вспомнить о ней снова мгновение спустя, ибо гондорец – не один, чьи внимание и взор привлечены Фродо и его ношей, о чём и гласит следующий абзац:

Четвёртый день близился к концу, а он всё глядел, - поверх склоненных голов Фродо и Арагорна, - на плывущие сзади лодки; сонливость одолевала его, - вот бы уже поскорее привал да твердь под ноги. Внезапно, нечто привлекло его внимание: удостоив его безучастного взгляда, мгновение спустя он встрепенулся и потёр глаза; однако, вновь обратив свой взгляд туда, где промелькнуло нечто, он боле ничего не увидел.

(FR 2.IX.382)

Без сомнений, речь идёт о Голлуме, и он и есть то самое нечто, мимолётно увиденное Сэмом; но вы только обратите внимание, как искусно  повествователь переводит внимание от Боромира к Голлуму! Возвращаясь к Сэму, со скуки поглядывающему на лодки, плывущие за его собственной, можно предположить, что тот самый «странный блеск» в глазах Боромира не скрылся не от одного только Пиппина, но также и от Сэма. Тем не менее, это предположение ложно, ибо, пока Боромир недобро взирал на Фродо, взор Сэма был устремлён к Голлуму, отчего эти два события, произошедшие одновременно, сплетаясь меж собой и, как бы, представляя читателю полную картину, собранную воедино из отдельных фрагментов, кажутся ещё более угрожающими, нежели по отдельности. Однако Фродо не впервые оказывается под пристальным взглядом гондорца (FR 2.VIII.369; IX.388). Когда же Хоббит встаёт перед выбором дальнейшего пути, - в Минас Тирит иль в Мордор, - оказывается, что опасность поджидает его далеко не с одной только стороны: разумеется, первым её представителем является Голлум, но вторым становится Боромир, что, отчаянно желая спасти свою страну, остро ощущает всё бремя выбора, выпавшего на долю Фродо. И коли Голлум, по словам того же Боромира, «мал, да зол» (FR 2. II .255), то каков, в таком случае, сам Боромир?

Многое из сказанного Боромиром в попытках лишить Фродо Кольца сильно походит на действия в иных сценах с оным. Слова Боромира о том, что Кольцо досталось Фродо «по несчастливой случайности», и на самом деле должно принадлежать гондорцу, напоминают сцену с Бильбо с Голлумом (FR 1.I.33, II.XX. 53, 56-57; 2.X.399). Когда же он называет Единое «даром врагам Мордора» и оружием против Саурона, Гэндальф объясняет ему, что Бильбо с Фродо было суждено найти Кольцо, чтобы после - уничтожить (FR 1.II.55-56; 2.X.398). А, предаваясь мечтаниям о возможностях, которыми могло бы наделить его Кольцо, Боромир говорит, что победу можно одержать, лишь заручившись безжалостностью; подобно и Гэндальфу с Галадриэлью, он воображает, что́ бы смог сделать, попади к нему в руки Кольцо, но, в отличие от них, попадает в ловушку, которой им удалось избежать (FR 1.II.61; 2.VII.365-66, X.398). Говоря, что по праву Кольцо принадлежит народу Нуменора и их потомкам, он приводит те же доводы, что и Фродо, утверждавший, что Кольцо должно достаться Арагорну, как наследнику Исильдура; впрочем, Арагорн называет этот довод несущественным (FR 2.II.246-47, X.399). Угроза Боромира Фродо,  - отобрать Единое силой, - перекликается с параноидальным страхом, испытанным Бильбо при мысли, что Гэндальф лишит его  Кольца; правда, в ситуации с Фродо, Кольцо ещё не имело над ним власти, в отличие от Бильбо, в определённой мере одержимого своей находкой (FR 1.I.34; 2.X.399). Когда же лицо Боромира приобретает «ужасающее» выражение, и в глазах вспыхивает «ярое пламя», это напоминает сцену в Ривенделле, - обращение Бильбо «Голлумом», каким он на миг предстал в воображении Фродо; однако, в случае с Боромиром, это отнюдь не было плодом воображения (FR 2.I.232, X.399). К тому же, «огонь» в глазах гондорца как бы напоминает об «объятом пламенем» Оке Саурона, которое Фродо видел в зеркале Галадриэли (FR 2.VII.364). И снова же, это вовсе не порождение фантазии и не видение, но подлинная, реальная угроза.

Помимо этого, тщетные попытки Боромира заполучить Единое также перекликаются и с теми тремя случаями, когда Фродо был готов добровольно расстаться с Кольцом, предлагая его Гэндальфу, Арагорну и Галадриэли (FR 1.II.61; 2.II.246-47, VII.365-66), сумевшим, впрочем, побороть искушение. Что же до Фродо, то после размолвки с Боромиром, он более не предлагал Кольца никому. Также Хоббит открыл для себя всю ужасную мощь лиха, источаемого Кольцом; и, к прискорбию, открыл он это благодаря другу и союзнику, который доселе представлялся ему храбрым, самоотверженным и благородным. Но именно случай с Боромиром, виде́ние Мордора и самого Ока открыли ему глаза на многое.

Фродо поднялся. Великий груз давил ему на плечи, но воля Хоббита была крепка, а сердце - светло. Обращаясь к самому себе, он произнёс: «Теперь-то я выполню свой долг. Несомненно, лихо, заключённое в Кольце, ныне просочилось и в Братство, принося свои первые плоды. Кольцо должно покинуть отряд, прежде чем оно успеет натворить дел куда более злых. Я отправлюсь один. Не все тут заслуживают доверия, а те, что заслуживают слишком до́роги мне: бедняга Сэм, и Мерри с Пиппином. Да и Странник – тоже: само сердце велит ему идти в Минас Тирит, и город нуждается в нём, особенно теперь, когда Боромир обратился ко злу. Я уйду один. Сейчас же.

(FR 2.X.401, места, помеченные жирным начертанием, выделены автором данной статьи)

Так, страх Фродо перед Мордором, верно угаданный Сэмом (FR 2.X.403), затмевается и заменяется на страх пребывания в Братстве. Тем не менее, в мягких и учтивых «Кольцо должно покинуть Братство» и «Боромир обратился ко злу» ясно отражается вся жалость Фродо к воину из Гондора, в которой он некогда отказал Голлуму, не желая внимать Гэндальфу, говорившему о жалости в данной ситуации как о чём-то естественном  (FR 1.II.59). Презирая саму мысль о зарождении в нём жалости при одном только виде Голлума, Фродо испытывает оную при виде поддавшегося порыву Боромира, и, как следствие, ко всем остальным членам Братства, и, опасаясь, как бы Кольцо не сотворило с ними то же, что и с гондорцем, Хоббит покидает компанию только лишь затем, чтобы после предстать ярчайшим примером того, во что может обратиться существо разумное, подпав под злые чары Кольца. И, хоть это и остаётся незамеченным в ходе повествования, но лишь три недолгих дня отделяют события глав «Уход Боромира» и «Укрощение Смеагола» – отбытие Фродо от его дальнейшей встречи с Голлумом  у Эмин Муиль (RK App B 1092).

Тем не менее, «злое влияние Кольца» на самого Фродо остаётся незаметным для Хоббита, тогда как подозрение и недоверие к своим друзьям и союзникам, по крайней мере, к некоторым из них, -  так, к кому же?, - крепчает в нём. Вовсе не задумываясь о пагубном действии Кольца и на него самого, Фродо обманчиво полагает, что с Кольцом в действии, он может доверять любому члену Братства, вне зависимости от того, насколько они «до́роги» его сердцу, ведь, в конце-то концов, разве не мягкое «Дай его нам, Деагол, любовь моя» было, читай, последним, что услышал несчастный Хоббит (FR 1.II.53)?

Так что же, окромя страха лишиться Кольца стараниями каких-нибудь Боромиров, является причиной такого ярого недоверия его хранителя к кому бы то ни было?  Собственничество, выраженное простым и коротким: «Кольцо – моё.», наглядно отражённоё в сцене с Голлумом, жалобно и гневно именующим вором Бильбо, притаившегося у стены с мечом в руке;  желание Фродо оттолкнуть, ударить Бильбо, потянувшегося к нему за Кольцом в Ривенделле; и слова Боромира, сказанные Фродо в попытке отобрать у него Кольцо: «Я слишком силён для тебя, полурослик.»

Теперь же, повстречав наконец Голлума, Фродо не просто проявляет к нему жалость, но подавляет и пугает того с помощью силы Кольца, называя себя Владыкой Прелести. Сам же путь Фродо от двери Бэг Энда, где нет возможности избавиться от Кольца, к Саммат Наур, где нет на то воли и желания, - задача не из лёгких, не из тех, выполнить которые в сказках, традиционно, вызываются славные и идеальные герои.

Автор статьи: Том Хиллман (Alas, not me)

Перевод: Ломиэль